22 октября 2020, четверг, 12:55
VK.comFacebookTwitterTelegramInstagramYouTubeЯндекс.ДзенОдноклассники

НОВОСТИ

СТАТЬИ

PRO SCIENCE

МЕДЛЕННОЕ ЧТЕНИЕ

ЛЕКЦИИ

АВТОРЫ

Политика памяти в современной России и странах Восточной Европы

В издательстве Европейского университета в Санкт-Петербурге выходит коллективная монография «Политика памяти в современной России и странах Восточной Европы. Акторы, институты, нарративы» (под редакцией А. И. Миллера, Д. В. Ефременко).

В центре внимания коллектива авторов этой монографии — политическое использование прошлого в современной России. Главный фокус в ней сделан на институциональном аспекте политики памяти в его самом широком понимании, а также на локальных и групповых нарративах, которые находятся в сложных отношениях с большим российским нарративом. В более общих чертах в книге также рассмотрены основные тенденции развития политики памяти в Белоруссии, Молдавии и на Украине. Специальный раздел посвящен пионерским исследованиям политики памяти в непризнанных республиках ПМР и ДНР/ЛНР.

Предлагаем прочитать фрагмент из вошедшей в издание статьи «О национальной памяти белорусов», написанной профессором Рэдфордского университета Григорием Иоффе.

 

1. Язык

Сегодня практически все белорусы общаются по-русски. Если исключить группу в несколько сот интеллигентов, преимущественно проживающих в Минске и перешедших на белорусский язык в сознательном возрасте, а также существенно бόльшую группу говорящих на так называемой трасянке, русский служит не просто единственным, но и нормативным средством общения белорусов. Нормативным в том смысле, что люди, отклоняющиеся от нормы, часто подвергаются порицанию, каковое может быть молчаливым, а может и вполне явным. Проживая в Минске и других крупных городах Беларуси, от Могилёва до Гродно, достаточно сложно и, может быть, почти невозможно не переходить на русский вовсе, так что и сами белорусскоязычные «зелоты» вынуждены это делать в общественных местах, чему автор неоднократно бывал свидетелем. Трасянка же, эта смесь русского с белорусским, сама уже настолько русифицировалась, что от белорусского в ней осталась лишь фонетика плюс не более дюжины слов, не встречающихся в литературном русском языке. По существу, трасянка — это тот язык, на котором говорит А. Г. Лукашенко. Отчасти именно это сделало его своим в восприятии многих белорусов. Причем своим в куда большей степени, чем убежденные белорусские националисты-западники, значительная часть которых выговаривает белорусские слова вполне по-московски.

В либерально-демократическом, не говоря уже о националистическом, дискурсе существует сакральный тезис о русификации как о причине современного положения вещей. Однако в отношении Беларуси принять этот тезис без существенных оговорок сложно и, может быть, даже невозможно. Связано это с двумя причинами. Во-первых, русификация предполагает, что до того, как она произошла, положение вещей было нормативно-желательным. Как мы увидим ниже, это далеко не так. Во-вторых, русификация имела место на всём пространстве Российской империи и ее преемника, СССР, но вот ее результаты оказались очень разными, если не сказать — контрастными. Ни в одной бывшей советской республике доминирование русского языка к концу советского периода не оказалось таким всеобъемлющим, как в Беларуси. Даже на Украине, такой же восточнославянской республике, как и Беларусь, ситуация заметно отличалась.

Но и констатация особой податливости белорусов к русификации не объясняет до конца положения с белорусским языком в Беларуси. Этот язык был впервые кодифицирован лишь в 1918 г., когда Бронислав Тарашкевич выпустил первую «Грамматику белорусского языка». Считается, что он взял за основу диалект, на котором тогда говорили крестьяне Виленского края, где родился сам Тарашкевич. Впоследствии в БССР белорусская литературная норма пережила реформу 1933 года, напротив, приблизившую этот канон к диалектам Восточной Беларуси, входившей тогда в состав СССР. Известно, что и до, и после кодификации словарный арсенал белорусскоязычных текстов отражал политическую конъюнктуру. Вначале упор делался на поиск морфем, не задействованных ни в польском, ни в русском языке. Именно так, видимо, и были кодифицированы такие морфемы, как «надворъе», означающее то, что и по-русски и по-польски передается одинаково — погода (pogoda), или «гараднiна» (овощи по-русски и owoce по-польски). Однако если белорусскоязычная газета выходила в польскоязычном городе, как это было с газетой «Наша Нiва», публиковавшейся в Вильно с 1906 по 1915 г., то газетный текст изобиловал русицизмами, чтобы подчеркнуть дистанцию от окружающей языковой среды[1]. Однако язык прокламаций Белорусского народного фронта в конце 1980-х и начале 1990-х гг., равно как и сегодняшний язык белорусской редакции Радио «Свобода», часто обвиняют в злоупотреблении полонизмами, вызванном, как можно догадаться, тем, чтобы читателям и слушателям, ныне погруженным не в польско-, а в русскоязычную среду, стало ясно, что «мы» — не «они», то есть не русские. В довоенный период лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» на гербе БССР, точнее, его белорусскоязычный эквивалент, претерпел невообразимое число изменений. Так, в 1919 г. он звучал как «Пролетарыi ўсiх краеў злучайцеся!» В 1926 г. «пролетарыi» стали «пролiтарыi», а «краеў» заменили на «краіну». Через год поправили на «Пролятары усiх краiн, злучайцеся!» Следующая поправка произошла в 1937 г.: «Пролетарыi усiх краiн, злучайцеся!» Но уже через год заметили, что слово «злучайцеся» неблагозвучно для великой революционной идеи (хотя это русифицированное производное от полького łączcie się) и напоминает «случку кобеля с сучкой». Тогда придумали новое слово «еднайцеся», и получилось «Пролетарыi усiх краiн, еднайцеся!»

Такая лабильность не может содействовать престижу языка. Но и это еще не всё. Существует хорошо документированная литература, проливающая свет на то, как большинство белорусов (или, если угодно, протобелорусов) реагировало на внедрение в общественную жизнь белорусского языка в 1921–1927 гг., то есть в период, когда под руководством Коммунистической партии проводилась политика коренизации и белорусизации, первое в истории внедрение белорусского языка в сферу формального общения. Выясняется, что бóльшая часть людей, от имени и для блага которых номинально проводилась эта политика, оказывали ей сопротивление. Многочисленные свидетельства этого приводятся в сборнике «Белорусизация: 1920-е годы». Помимо протестных писем учителей, там приводится и признание Язепа Лёсика, одного из главных двигателей процесса. «Никто в мире не отрекается от своего языка, — писал Лёсик еще до начала белорусизации, в 1918 г., — а наши крестьяне отрекаются. Значит, делают они это по неразумению и темноте»[2]. Многие другие свидетельства, почерпнутые из минских архивов, приводятся в книгах Терри Мартина (2001) и Пера Рудлинга (2015). Последний, в частности, нашел результаты тестирования на знание белорусского, проведенного в 1925 г. Из него вытекает, что еврейское и польское меньшинства в республике лучше владели белорусским, чем само национальное большинство[3]. Протесты были особенно активны со стороны населения Витебской и Гомельской областей, значительная часть которых была присоединена к БССР в 1924 и 1926 гг. Пер Рудлинг также отмечает, что в те годы советская власть отошла от принципа этнической самоидентификации и привела национальность в соответствие с проведенными ею же границами. Другими словами, если ты оказался к западу от российско-белорусской границы, ты записывался белорусом автоматически, а если к востоку, то ты числился русским[4]. На нечто подобное обратил внимание и польский социолог Анджей Садовский, назвавший такой метод насаждения этнического самосознания «паспортным»[5]. Академик Ефим (Евфимий, Яухим) Карский, крупнейший белорусский лингвист всех времен, был даже вынужден покинуть Минск в 1927 г. на волне несогласия с насильственной белорусизацией[6]. Одним из его гонителей был Язеп Лёсик, позже сам репрессированный. В том же году, однако, Компартия сама стала сворачивать белорусизацию как в силу политических изменений в Варшаве, где в 1926 г. майский переворот Пилсудского похоронил надежды на дестабилизацию Польши[7], так и в силу идеологических подвижек. Печатание газет и преподавание на белорусском языке в сельских школах сохранялось и, как показывает Николай Вакарь, даже значительно расширилось[8], но прекратились попытки белорусизировать высшее образование и речи городских чиновников на партхозактивах, съездах и конференциях.

В чем тут дело? Откуда такое устойчивое отторжение «родного» языка, этого неизбывного маркера этничности? Ведь и сегодня белорусский сложно услышать на улицах белорусских городов. А переход любого сетевого ресурса с русского языка на белорусский резко сужает его аудиторию.

До самого начала урбанизации, а она в довоенной Беларуси была весьма робкой, практически все белорусы или протобелорусы были крестьянами. Их было очень мало в городах; в Минске, например, даже в 1926 г., то есть после значительной белорусизации государственного и партийного аппарата, 40 % населения составляли евреи, а в городах меньшего размера — до 80 %. Остальные горожане были поляками и русскими. Крестьяне не имели национальной самоидентификации и всячески противились ее насаждению. Их идентичность была привязана или к локальной группе поселения, или к религии. Многие из них на вопрос, кто они такие, отвечали «тутейшия», то есть местные. Язык, на котором они говорили, был как бы вписан в диалектную зону «ничьей земли», располагавшейся между ареалами давно кодифицированных и хорошо укорененных литературных норм, польской и русской. Как пишет Павел Терешкович[9], при составлении «приходских (парафиальных) списков» в 1857–1858 гг. население местечек Новогрудского уезда было описано следующим образом: «помещики — дворяне, простонародье — мало-польско-русаки». В том же уезде в одном случае было указано, что «у низшего класса — полько-русский язык», — весьма точное определение.

Здесь уместно подчеркнуть, что польский и русский — двоюродные братья, в них есть общеславянский субстрат, а есть, понятное дело, и морфемы, специфичные лишь для одного из них; есть между ними и существенные различия в фонетике. Польский и русский стоят друг от друга дальше, чем каждый из них от диалектов «ничьей земли», в пределах которой существовал пологий геолингвистический градиент. Так, приближение к русскому языковому ядру проявлялось в увеличении числа русских морфем. И аналогичное воздействие оказывало территориальное приближение к польскому языковому ядру. Этот градиент отражен в карте белорусских говоров, составленной Ефимом Карским в 1911 г. Одним из результатов такого промежуточного положения белорусских диалектов явилось то, что белорусу или протобелорусу не составляло особого труда понять, а во многих случаях и освоить как польский, так и русский. Ни тот ни другой не был для белорусского крестьянина иностранным языком. Да и сам крестьянин не был иностранцем ни для русских, ни для поляков. Просто он был представителем низшего сословия. Когда же этот крестьянин мигрировал в номинально белорусские города, его социализация в них предусматривала и освоение более статусного языка. Как правило, он делал это с легкостью и воспринимал язык своих сельских сородичей как унизительный признак вчерашнего социального статуса, своего рода стигму.

Такая ситуация сильно отличалась от известных в Европе коллизий антиимперского национализма. Отличалась в силу того, что, скажем, чешский не похож на немецкий, словацкий — на венгерский, а финский — на шведский. Точно так же и литовцы, чье национальное «пробуждение» пришлось примерно на тот же период, что и «пробуждение» белорусов, без труда отличали свой язык от польского, на котором первоначально изъяснялась литовская интеллигенция. Как писал Тимоти Снайдер еще в бытность свою историком (то есть не ставши еще моральным проповедником), никто не переживал по поводу отсутствия белорусского так, как переживали по части отсутствия литовского[10]. Белорусы в этом отношении оказались как бы в геолингвистической ловушке, из которой оказалось сложно выбраться. Как пишет Нина Мечковская, не далее как в конце XIX и даже в начале XX в. «всё, что приподнималось над неграмотным крестьянским бытием, будь то церковь, школа или власть предержащая, автоматически становилось или "русским" (и православным), или "польским" (и католическим)»; «основная проблема истории белорусского народа — проблема национально-культурного и политического самосохранения в условиях "жизни в тени" России и Польши. Это неблагоприятная геополитическая судьба — быть объектом российской и польской ассимиляции, двух мощных и противоборствующих экспансий»[11].

Сегодня можно констатировать, что отторжение белорусов от поляков в итоге оказалось более сильным, чем от русских, если в последнем случае вообще можно говорить об отторжении. Вплоть до Первой мировой войны поляки были на белорусских землях землевладельцами, тогда как великоросы работали в администрации. В отношении поляков имел место классовый антагонизм, не возникший в отношении великоросов. К тому же среди говоривших на белорусских диалектах православные численно преобладали над католиками.

2. Тутэйшыя

Анализируя белорусов как национальную общность, нельзя пройти мимо трагикомедии «Тутэйшыя»[12], написанной уже упоминавшимся Янкой Купалой в 1922 г. Эта пьеса была впервые поставлена в Минске в 1926 г., но вскоре оказалась запрещенной за «национализм». Лишь в 1990 г. «Тутэйшыя» надолго, до 2010 г., закрепились на сцене Национального театра имени Янки Купалы. Пьеса содержит уникальный, емкий, выразительный и удивительно глубокий анализ пределов эффективности белорусского национализма.

Центральный образ купаловского сюжета, разворачивающегося в Минске в 1918–1920 гг., — образ Микиты Зносака, мелкого служащего в дореволюционную эпоху. Национальное самосознание Зносака очень лабильное. Русским он представляется как Никита Зносилов, а полякам — как Никитиуш Зносиловский. Когда в город приходят немцы, он пытается мимикрировать и под них. Зносаку противостоит учитель Янка Здольник, считающий себя белорусом и призывающий Зносака разделить с ним эту идентификацию, от чего тот иронически отнекивается. Замечательны образы восточного и западного ученых. Первый говорит по-русски и считает Беларусь частью России. Он считает белорусский язык в общем русским, но с примесью инородных слов. Западный ученый, напротив, говорит по-польски, и его воззрения на Беларусь прямо противоположны взглядам восточного ученого. Важно понимать, что и Зносак, и Здольник, и оба «ученых» — местные уроженцы. Иначе говоря, все они тутейшие. В своем анализе купаловской пьесы Рышард Радзик обратил внимание на то, что убежденный белорус Янка Здольник буквально утопает в авторской иронии[13]. В изображении Купалы он не имеет никакой позитивной программы, кроме возвращения в село. Более того, он редкостный зануда, моралист и грубиян. Весь пафос высказываний Здольника состоит в том, чтобы критиковать людей с тутейшими корнями за безродный космополитизм. Как раз нечто подобное представители белорусского национализма и делали в ходе трех кратковременных пришествий во власть: в 1921–1927, 1943–1944 и 1991–1994 гг. И в том, и в другом, и в третьем случае они выражали сожаление, а нередко и возмущение по поводу того, что белорусы недостаточно патриотичны, не хотят самоопределяться и упорно не переходят на белорусский язык. При той геолингвистической ситуации, в которой выпало оказаться протобелорусам, только мощное и хорошо укорененное национальное движение могло бы превратить их в этническую нацию.

Однако такой укорененности белорусским националистам продемонстрировать не удалось. О сопротивлении белорусизации двадцатых годов уже говорилось. В книге Ежи (Юры) Туронека (Туронака) о Беларуси под немецкой оккупацией приводятся многочисленные факты грызни и адресованных оккупационным властям взаимных доносов руководителей белорусских национальных организаций[14]; констатируется, что они не получили широкого гражданского признания[15]; приводятся примеры того, как учителя школ с белорусским языком обучения в оккупированном Минске общались друг с другом на общепонятном (то есть русском) языке и враждебно смотрели на белоруса, прибывшего из Вильнюса и обратившегося к ним по-белорусски[16]. Сами немцы неоднократно отмечали «слабый национальный потенциал белорусов»[17].

В начале же 1990-х гг. даже наблюдатели, весьма симпатизирующие третьей волне белорусизации, констатировали, что «русскоязычная часть общества (то есть его подавляющее большинство. — Г. И.) оказалась совершенно не готовой к <…> "белорусизации", поэтому руководители Комиссии по образованию и культуре — поэт Нил Гилевич, историк Олег Трусов и заместитель Зенона Позняка переводчик Левон Борщевский — воспринимались на местах (особенно в вузах) как "комиссары в пыльных шлемах"»[18]. «Это вряд ли соответствовало действительности», как пишет Александр Федута, «но перепуганной педагогической общественности было не до нюансов»[19]. Также отмечается, что боязнь белорусизации стала одним из основных факторов электорального успеха А. Г. Лукашенко[20].

3. Беларусь как пограничье

Как в 1990-е гг., так и в начале ХХI в. одним из новомодных тропов в осмыслении белорусской ситуации была концепция пограничья. В отличие от западнорусизма, видевшего в Беларуси западное пограничье русского мира, а также в отличие от крайовцев (krajowcy), исповедавших преданность Великому княжеству Литовскому, но идентифицировавших себя с польской культурой, белорусские идеологи пограничья воспевали интеграцию обоих миров как нечто имманентно белорусское. Утверждалось, например, что «существование на пограничье означает не движение перехода от одной культуры к другой <…>, а движение по границе, меланхолическое продвижение параллельно существующим культурным границам, жест окончательного несовпадения с наличной топикой, стратегии неотделения себя и от невыбора между своим и чужим, существование в туманном пространстве, где свое отчуждено, а чужое все-таки свое: существование между Отчизной и Чужбиной, которые на самом деле оказываются двумя сторонами единого целого»[21]. Утверждения такого рода сродни медитации, понять их сложно, но можно попытаться прочувствовать, и в этой демонстрации неизбывной «сенсорной метафизики» принадлежности к трансграничному этносу и состоит, по-видимому, их предназначение.

Когда нет твердой почвы под ногами, воспарение над грешной землей по примеру героев картин Шагала видится как путь к спасению. В то же время ожидаемо востребованной идеологами «пограничья» оказалась и вполне научная концепция цивилизаций в версии Хантингтона. В нанизанности на межцивилизационный разлом виделась неизбывная особенность белорусов, чей ареал расселения оказался по обе стороны оного разлома. Многократно упоминался впервые описанный Ежи Туронеком[22] действительно нетривиальный прецедент семьи Леонарда Ивановского (1845–1919), человека с польской идентичностью, но при этом лояльного Российской империи, химика-технолога и организатора крупных винокуренных производств в Черноземной полосе и в Сибири. Суть прецедента в том, что три сына Ивановского, чье поместье располагалось недалеко от Лиды, обрели три разных идентичности. Так, старший сын Ивановского Ежи (1878–1965) унаследовал польское самосознание и стал видным государственным деятелем возрожденной Польши. Средний сын Вацлав (1880–1943) стал активным участником белорусского национального движения. С 1907 г. он издавал в Санкт-Петербурге газету на белорусском языке. В 1918 г. был министром образования в правительстве Белорусской Народной Республики. В марте 1920 г. Ивановский был назначен ректором Минского педагогического института. С этого поста, однако, ушел и отбыл в Польшу, где с 1922 по 1939 г. был профессором Варшавского политехнического института. После присоединения Западной Белоруссии к СССР в 1939 г. Ивановский перебрался в Виленский университет. Во время нацистской оккупации Вацлав Ивановский был бургомистром Минска и был убит в 1943 г. советским партизаном, агентом НКГБ СССР. Похоронен на Кальварийском кладбище в Минске, которое в народе часто называют польским. Младший же сын Ивановского, Тадеуш, стал Тадасом Иванаускасом (1882–1970), убежденным литовцем, он скончался в 1970 г., будучи членом Академии наук Литовской ССР по отделению биологии. Казус Ивановских действительно отражает феномен пограничья, но не в том метафизическом смысле, который вкладывают в него некоторые современные теоретики белорусского национализма, а в приземленно-территориальном, даже геополитическом — как феномен тройственного водораздела, каковым являлся виленский край, в южной части которого расположилось родовое гнездо Ивановских. То, что из трех национализмов, польского, литовского и белорусского, именно последний оказался менее всего укорененным в социуме, остается фактом этнографии и истории.

4. Конструирование наций

Размышляя об упреках в искусственном конструировании сообщества белорусов, Пер Рудлинг отмечает, что в этой искусственности, возможно, нет ничего необычного. Напротив, то же самое относится и ко всем соседям белорусов. Просто их «сконструировали» раньше[23]. Действительно, белорусский национализм возник в период, когда соседи — русские, поляки и даже литовцы — уже заявили претензии на те земли, которые деятели белорусского национального движения считали своими. В наибольшей степени это относится к Вильне, теперешнему Вильнюсу, который долго был центром польского национализма, а потом достался Литве. Верно и то, что все соседние национальные сообщества были когда-то сконструированы. Известно многажды цитированное высказывание Геллнера: «Национализм — это не пробуждение наций к осознанному существованию; национализм создает нации там, где их раньше не было»[24]. Беларусь тем не менее не стала мифической геллнеровской Руританией, которая пошла путем развития национального сознания и тем самым сбросила имперский гнет столь же мифической Мегаломании, после того как небольшая группа интеллектуалов, откликаясь на индустриализацию и трудовую миграцию, стала апеллировать к высокой руританской культуре[25]. Почему-то в Беларуси эти апелляции не сработали. Почему?

Причину, видимо, следует искать в том, что чистого конструирования для создания этнической нации всё же недостаточно. Даже доминируя в национальном строительстве, конструктивизм, видимо, опирается на некоторые объективные проявления общности. На это указывал и Геллнер, говоря о том, что национализм нуждается в некоторых, как он выразился, "pre-existing differentiating marks to work on"[26]. Недаром популярная и обильно цитируемая стадиальная схема Мирослава Гроха в качестве первой стадии национального движения называет исследование культурных, лингвистических и иногда исторических характеристик недоминирующих групп с целью содействовать осознанию этих характеристик[27]. Согласно Валерию Булгакову, автору уникального исследования предыстории белорусского национализма[28], эту исследовательскую задачу в белорусском случае выполнили идейные сторонники западнорусизма вскоре после поражения польского восстания 1863 года. Активно, осознанно и стратегически противостоя польскому влиянию, западнорусизм подчеркивал белорусское своеобразие исключительно в пределах русского мира. В 1860-х гг. перед имперской властью, естественно, встала задача свести польское влияние в Северо-Западном крае к минимуму, и эта задача была отчасти возложена на фольклорные и этнографические экспедиции западнорусов. Лишь впоследствии, как указывает Булгаков, пионерные описания белорусского племени взяли на вооружение идейные противники западнорусизма, националисты западнического толка, начиная с Франтишека Богушевича.

Действительно, начальная стадия национализма, по Гроху, предполагает изучение органических особенностей племени. Такая постановка вопроса предполагает признание роли этих особенностей. Другими словами, схема Гроха означает, что в конструировании нации дозированно задействован примордиализм, чье порицание давно стало каноном современного (конструктивистского) представления о нациях. Это вполне отвечает и этнической теории формирования наций Энтони Смита[29]. Здесь, однако, нужно подчеркнуть, что в белорусском случае описание органических особенностей племени стало делом внешних по отношению к белорусам сил. Практически не представленные в то время в городах, белорусы не сумели использовать это описание в целях групповой консолидации.



[1] Woolhiser C. Discours sur la langue, idéologie et "édification linguistique" dans la RSS de Biélorussie, 1920–1939 // Le discours sur la langue en URSS à l’époque stalinienne (épistémologie, philosophie, idéologie) / Éd. par P. Sériot. Lausanne: University of Lausanne, 2003. Cahiers de l’ILSL N 14. P. 299–337.

[2] Цит. по: Белорусизация: 1920-е годы: Документы и материалы: Часть первая // Западная Русь. 2012. 21 фев. URL: https://zapadrus.su/bibli/arhbib/574–1920.html (дата обращения: 01.06.2019).

[3] Rudling P. A. The rise and fall of Belarusian nationalism. P. 161, 226.

[4] Ibid. P. 162.

[5] Sadowski A. Pogranicze Polskie-Białoruskie: Tożsamośc mieśkanców. Bialystok: Trans Humana, 1995.

[6] Рублевская Л., Скалабан В. Околонаучный спор: Злополучная командировка профессора Карского // Беларусь сегодня. 2006. 20 янв. URL:  https://www.sb.by/articles/okolonauchnyyspor.html (дата обращения: 01.06.2019).

[7] Martin T. The affirmative action empire: Nations and nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca: Cornell University Press, 2001.

[8] Vakar N. P. Belorussia: The making of a nation. Cambridge: Harvard University Press, 1956. P. 153.

[9] Терешкович П. Пограничье как судьба: Метаморфозы идентичности в восточноевропейском пограничье // Ab Imperio. 2009. № 1. С. 204–205.

[10] Snyder T. The reconstruction of nations: Poland, Ukraine, Lithuania, Belarus, 1569–1999. New Haven: Yale University Press, 2003. P. 47.

[11] Мечковская Н. Б. Белорусский язык: Социолингвистические очерки. Munchen: Verlag Otto Zagner, 2003. Specimina Philologiae Slavicae. Bd. 138. С. 61.

[12] «Здешние» или «тутошние».

[13] Радзiк Р. Вакол iдэнтычнасцi Беларусау. Минск: Лiмарыюс, 2017.

[14] Туронак Ю. Мадэрная гiсторыя Беларусi. С. 578–580, 618.

[15] Там же. С. 639.

[16] Там же. С. 554.

[17] Там же. С. 569.

[18] Федута А. И. Лукашенко: Политическая биография. М.: Референдум, 2005. С. 68.

[19] Там же.

[20] Там же. С. 75.

[21] Бобков И. Этика пограничья: Транскультурность как белорусский опыт // Перекрестки. 2005. № 3–4. С. 129. URL: https://en.ehu.lt/wp-content/uploads/2017/11/CrossRoad_3-4_2005.pdf (дата обращения: 01.06.2019).

[22] Туронак Ю. Мадэрная гiсторыя Беларусi.

[23] Rudling P. A. The rise and fall of Belarusian nationalism. P. 15.

[24] Gellner E. Thought and change. Chicago: University of Chicago press, 1964. P. 168.

[25] Gellner E. Nations and nationalism. Ithaca: Cornell University Press, 1983. P. 58–70.

[26] Gellner E. Thought and change. P. 168.

[27] Hroch M. Social preconditions of national revival in Europe. N. Y.: Columbia University Press, 1985.

[28] Булгаков В. История белорусского национализма. Вильнюс: Институт белорусистики, 2006.

[29] Smith A. D. The ethnic origin of nations. Oxford: Blackwell publishers, 1986.

Обсудите в соцсетях

«Ангара» Африка Византия Вселенная Гренландия ДНК Иерусалим КГИ Луна МГУ МФТИ Марс Монголия НАСА РБК РВК РГГУ РадиоАстрон Роскосмос Роспатент Росприроднадзор Русал СМИ Сингапур Солнце Титан Юпитер акустика антибиотики античность антропогенез археология архитектура астероиды астрофизика бактерии бедность библиотеки биоинформатика биомедицина биомеханика бионика биоразнообразие биотехнологии блогосфера вакцинация викинги вирусы воспитание вулканология гаджеты генетика география геология геофизика геохимия гравитация грибы дельфины демография демократия дети динозавры животные здоровье землетрясение змеи зоопарк зрение изобретения иммунология импорт инновации интернет инфекции ислам исламизм исследования история карикатура картография католицизм кельты кибернетика киты клад климатология клонирование комары комета кометы компаративистика космос культура культурология лазер лексика лженаука лингвистика льготы мамонты математика материаловедение медицина металлургия метеориты микробиология микроорганизмы мифология млекопитающие мозг моллюски музеи насекомые наука нацпроекты неандертальцы нейробиология неолит обезьяны общество онкология открытия палеоклиматология палеолит палеонтология память папирусы паразиты перевод питание планетология погода политика право приматы природа психиатрия психоанализ психология психофизиология птицы путешествие пчелы ракета растения религиоведение рептилии робототехника рыбы сердце смертность собаки сон социология спутники старение старообрядцы стартапы статистика такси технологии тигры топливо торнадо транспорт ураган урбанистика фармакология физика физиология фольклор химия христианство цифровизация школа экзопланеты экология электрохимия эпидемии эпидемиология этология язык Александр Беглов Алексей Ананьев Дмитрий Козак Древний Египет Западная Африка Латинская Америка НПО «Энергомаш» Нобелевская премия РКК «Энергия» Российская империя Сергиев Посад Солнечная система альтернативная энергетика аутизм биология бозон Хиггса вымирающие виды глобальное потепление грипп защита растений инвазивные виды информационные технологии искусственный интеллект история искусства история цивилизаций исчезающие языки квантовая физика квантовые технологии климатические изменения компьютерная безопасность компьютерные технологии космический мусор криминалистика культурная антропология культурные растения междисциплинарные исследования местное самоуправление мобильные приложения научный юмор облачные технологии обучение одаренные дети педагогика персональные данные подготовка космонавтов преподавание истории продолжительность жизни происхождение человека русский язык сланцевая революция физическая антропология финансовый рынок черные дыры эволюция эволюция звезд эмбриональное развитие этнические конфликты ядерная физика Вольное историческое общество Европейская южная обсерватория жизнь вне Земли естественные и точные науки НПО им.Лавочкина Центр им.Хруничева История человека. История институтов дело Baring Vostok Протон-М 3D Apple Big data Dragon Facebook Google GPS IBM MERS PayPal PRO SCIENCE видео ProScience Театр SpaceX Tesla Motors Wi-Fi

Редакция

Электронная почта: polit@polit.ru
Телефон: +7 929 588 33 89
Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл. № 77-8425 от 1 декабря 2003 года. Выдано министерством
Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и
средств массовой информации. Выходит с 21 февраля 1998 года.
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит.ру обязательна.
При перепечатке в Интернете обязательна гиперссылка polit.ru.
Все права защищены и охраняются законом.
© Полит.ру, 1998–2020.